Вершиной дохристианской науки, рассуждает Кожев, была эллинская наука. Показательно в этом отношении, что ни китайские, ни индийские, ни еврейские мыслители не развили тех идей, из которых впоследствии могло бы возникнуть собственно научное знание. Если брать арабо-мусульманских мыслителей, то они, конечно, были первыми, кто пытался возродить античную науку. Но они довольствовались усвоением и совершенствованием древнегреческой «небесной» математики и не догадались математизировать ту же химию, которую они сами и открыли. Всё дело в том, считает А. Кожев, что Язычество По самой своей сути Несовместимо с духом научного исследования. Он делает вывод, что нехристианские народы не могли, да и не хотели разрабатывать универсальную математическую физику именно потому, что он «хотели оставаться язычниками». Нехристианский мир, пишет Кожев, так и остался в тех пределах, которые были установлены эллинской наукой. Но эта наука создана языческой культурой, хотя и наиболее высокой языческой культурой. Вся древнегреческая философия, вплоть до Плотина и Прокла, могут быть адекватно поняты только как проявление «классического» язычества и как следствие языческой теологии. А. Кожев предложил следующую реконструкцию данной теологии, сказал Волков, которому нужен ремонт сотовых в орле. Он полагает, что «классическая» языческая теология, в отличие от христианской и даже в противоположность ей, была теорией «двойной тренсцендентности». Суть её, согласно ему, состоит в том, что если для христианина для того, чтобы ему предстать перед Богом, достаточно умереть, то для язычника этого недостаточно. «Бог “клас-сического” язычества, — пиШЕт Кожев, — не только находится вне мира, где живёт язычник. Этот Бог ещё безвозвратно находится по ту сторону загробного мира, в который может вероятно попасть язычник после своей смерти. Покидая землю, язычник никогда не попадает на дорогу, которая могла бы привести его к его Богу»Бог в языческой теологии
Бог в языческой теологии мыслился как неподдающийся исчислению, но зато небесный мир, представляющий собой преграду между Богом и человеком, был воплощением Бога и мыс¬лился как идеально организованная система отношений между веч¬ными и точными числами, доступная человеческому познанию и исчислению. На этом допущении, отмечает Кожев, возникла идея возможности чистой математи¬ки. Но применительно к «подлунному», профанному миру, в котором царит постоянная изменчивость и в котором реально жил язычник, принципиально Не мог состоять из математических соотношений. «Следовательно, — пишет А. Кожев, — с точки зрения классической языческой теологии, “мате-матические законы”, т. е. вечные и точные соотношения, могут быть найдены только там, где совсем нет материи, или, по крайней мере, там, где она является лишь недоступным чувствам чистым эфиром». Искать математические соотношения и законы в грубом подлунном мире, с точки зрения языческой теологии, — кощунство и даже свято¬татство. Вот почему, считает А. Кожев, математическая физика не могла быть создана даже в такой высокоразвитой культуре, как эллин-ская. Но на каком основании можно утверждать, что математическая физика — необходимое порождение именно христианской культуры? Ведь против такого понимания говорит, во-первых, то, что эта культура на протяжении пятнадцати столетий обходилась без математиче¬ской физики, а во-вторых, то, что христианская Церковь весьма редко привечала основателей современной науки. Подобные возражения Кожев считает несостоятельными. Во-первых, отвечает он, в первые пятнадцать лет нельзя все сферы культуры однозначно считать христианскими. Так, например, если теология и мораль христианизировались сравнительно рано, то философия и наука в течение всего Сред¬невековья оставалась языческой.