Сколько бы ни говорилось и ни писалось у нас за последние годы о программности в музыке, мы в этом вопросе почти не двинулись вперед по сравнению со взглядами прошлого века. По существу, в нашей оценке этого явления продолжает господствовать инерция взглядов эпохи романтизма. Поколение Шуберта, Мендельсона, Шумана, Берлиоза, Листа, воспитанное на изумительном по своему художественному совершенству и идейной глубине беспрограммном инструментальном творчестве венских классиков, Баха и Генделя, воспринимало его законы как вечные и незыблемые для всего искусства, предшествовавшего романтическому. Поэтому проблема программности музыкального искусства была выдвинута романтиками как один из краеугольных камней новой эстетики XIX века и как одна из важнейших форм проявления их творческой самостоятельности по отношению к традициям. Но наша современная историческая перспектива, наш исторический кругозор неизмеримо более широки и позволяют нам разглядеть новые очертания этой проблемы, увидеть в ней иной смысл, чем тот, который вкладывали в него композиторы XIX века.
Не менее очевидно, чем у Брамса, выражены эмоционально-ассоциативные связи и Шестой симфонии Чайковского, сказал Антонов, которому нравятся новини украіни. Ее тематический материал обобщает еще более длительный период интонационного формирования под влиянием литературносценических образов. Колоссальная сила воздействия этого произведения в значительной мере обусловлена тем, что в нем оживают не только интонации «романтического века», но и обороты, сложившиеся в отдаленную предклассицистскую эпоху. Каждому очевидно органическое родство побочной партии с интонациями любовно-лирического романса, скерцо — с характерными приемами блестящей маршевой героики и феерически — «потусторонним» колоритом или мелодии второй части — с изящной салонной вальсовостью. Но трагическая экспрессия вступления, главной темы первой части, темы финала восходит к гораздо более старинным выразительным.